Моя проза
Игра на шахматном поле. Глава 4: "Пленники и победители"
25 Ноября 2007, 00:17
5 октября 1356 года, окрестности БордоСкрученные руки ломило, веки налились свинцом, но глаза закрывать было нельзя. Еще один день в аду. Отец Рифле учил, что в аду черти тебя жарят на огромной сковородке и обливают кипящим маслом, но что такое сковородка и черти по cравнению с отсутствием свободы? Что такое плен, если не ад...
После того, как Арно оскорбил гасконца, тот приказал связать ему руки и вести в поводу у лошади. Каждый день - веревки, содранная кожа на запястьях, лошадь чужого ординарца, грязь и лужи на осенних дорогах, крики, кислое вино, черствый хлеб. Леспар мог бы привязать его к коню любого из своих людей, но привязал к ординарцу, чья лошадь была покрыта богато вышитой попоной, и Арно целый день не видел ничего, кроме ненавистного золотого льва. Проклятый английский прихвостень знал, что делал.
Гнева уже не было, осталась лишь усталость и тяжесть. Его тело не так уж и страдало: он не был нежной ланью и был приучен к боям и тяжелым доспехам, но Арно выматывало сознание того, что он в плену. Он потерял свободу, он оказался во власти другого, он сдался врагу... Позор жег его, он вдыхал его через собственную боль, и горечь была разлита в подкисленном осеннем воздухе.
Вчера они переправлялись через Гаронну, и Арно посадили на телегу, крепко привязав, но сегодня утром он снова пошел в поводу, словно животное. Везде, где бы они не шли, он был в плену, был во власти другого человека, и временами он задыхался от безысходности.
Когда они выезжали, осень еще была теплой и солнечной, но скоро начались дожди, принесшие холод. Ноги месили черную грязь, дыхание людей и лошадей вырывалось облачками пара во влажный воздух, оседало на ярко-рыжих листьях и на почерневших от воды стволах деревьев. Ставший уже привычным серый иноходец замедлил шаг и, наконец, остановился. Пленного рыцаря отвязали, отвели к какой-то загороди, и указали на пучок сена, кем-то забытый тут с лета. Сено высохло и уже начало гнить, но это не имело значения. Арно уселся, тяжело дыша. Очень хотелось пить, но унижаться до просьб он не стал. Напоят - хорошо, не напоят - не сдохнет.
Он смотрел на землю. Ему было все равно, что происходит вокруг, он думал только о том, сколько еще предстоит таких вот серых дней в аду. Далеко ли еще идти? Они уже в Гиени, но Монморен понятия не имел, где находится родовой замок Леспаров. Наверное, далеко.
Сейчас, когда злость и обида перестали застилать ему глаза, у Арно было много времени, чтобы трезво поразмыслить над собственным положением. Положение было хуже не придумаешь. Он мог бы дать слово чести, что не попытается сбежать и соберет нужную сумму за обретение свободы, но Арно не только не отдал слова, но и оскорбил своего тюремщика. Теперь Леспар мог его продержать в темнице до скончания дней, мог содрать кожу с живого, мог прирезать сразу, мог... Да что там, гасконец был вправе делать с ним все, что дьявол на душу положит.
Но выхода у Арно не было. Если говорить начистоту, то сопротивлялся он не только из гордости и любви к королю. Все дело было в том, что граф де Монморен был беден. Ему было нечем заплатить за собственную свободу. Что ж, раз нечем, так не о чем и горевать. Пусть ему пустят кровь, пусть он сгниет в подземелье, пусть он умрет без покаяния. Пусть. Графом сделается его сын, и боль и желание отомстить за отца научат его главному: любить родину. Никогда, никогда Монморены не будут служить Англии, никогда Англия не увидит ни их денег, ни их солдат, ни их жен, ни их земли. Никогда. И за это не то что умереть, но и муки адские принять не жалко...
Рядом раздался цокот копыт, и Арно увидел белые конские ноги со свежими комьями грязи, шамфрон[1] с золотым львом, и сапоги на попоне. Стремян не было. Он поднял голову. Так и есть, сам сеньор де Леспар удостоил его высоким визитом. Впрочем, сам высокий сеньор, казалось, вообще не обращал внимания на пленника, говоря со слугой, а может, и вправду его не видел. Арно смотрел на белый овал его лица, и больше всего на свете ему хотелось броситься на него и перегрызть ему глотку. Его руки невольно напряглись, но гасконец был далеко, а Арно был изможден долгой дорогой, поэтому пришлось просто сидеть и смотреть.
Леспар спешился, вынул из седельной сумки флягу, пригубил, рассмеялся в ответ на какие-то слова слуги, снова пригубил. Должно быть, во фляге вино, и хорошее - другого проклятые гасконцы не пьют. Арно попробовал вспомнить, когда он последний раз пил хорошее вино. Не получилось. Жажда стала нестерпимой, и он снова опустил голову. Не хватало еще, чтобы английский ублюдок заметил, что ему хочется пить. Никогда Монморены, потомки древнего рода, не станут унижаться перед теми, кто предал своего короля.
Какой-то предмет легко ударил в плечо и упал рядом. Он вздрогнул. Фляга. Фляга с золотым львом. Тюремщик пожелал напоить пленного? Как странно. Ну и плевать. Ему хотелось пить, и он, избегая встречаться взглядом с Леспаром, просто взял флягу и приник к горлышку.
Он ждал оскорблений. Ждал презрительной ухмылки. Сапога в живот. Но Бертран де Леспар ничего этого не сделал. Просто смотрел, как он пьет, не проронив ни слова.
После его отвели в конюшню, завели в загон и крепко привязали, как норовистую лошадь. Монморен сразу же забылся нервным тяжелым сном. Ему снились поля его детства - тяжелая, свежевспаханная земля, быки за плугом, крестьяне, луга, поросшие ромашками.
Наутро его растолкали, дали хлеба и разбавленного вина, а затем вывели к уже собиравшемуся отряду. Арно снова готовился к длинному дню на веревке, но его молча погрузили в ту же телегу, где ехали молодой Равель и д'Алегр, которые сообщили ему, что основная часть английского войска последовала за принцем Уэльским в Бордо, а гасконцы разъезжаются по своим замкам. И что благородный рыцарь Бертран де Флоримон, сеньор де Леспар, едет в Верхний Медок.
Так они и добрались до замка Эско на третий день после полудня.
9 октября 1356 года, замок Эско
Слуга как раз снимал сапоги, когда дверь отворилась без стука, и грубые башмаки служителя церкви прошествовали к хозяину замка.
- Чадо! - колыхнул достопочтенный отец Бернуа не менее достопочтенным пузом. - Господь услышал наши молитвы! Воистину великую победу принес ты на крыльях распустившихся, аки архангел Михаил после битвы небесной.
- Твоими молитвами только жив, твоими молитвами, отче, - устало ответил Бертран. Он не был дома больше месяца, и за этот месяц случилось слишком много всего, такого, о чем даже и вспоминать не хотелось. - Вели узнать, готов ли обед.
- Все готово, чадо, все готово. Как получили мы весточку четвертого дня, что наши войска с великой победой возвращаются, так и поджидаем тебя.
- Хорошо, вели накрыть в Малом зале через полчаса.
- Велю, сын мой, но... - Бернар Бернуа потер оплывшую от жира щеку, словно колеблясь. - Узнал я, чадо, что воинская доблесть твоя была зело высока, и захватил ты в плен достойных сынов Божьих...
- Ну и что?
- Так тарелки-то за них класть?
- Класть, отче, отчего же не класть, - согласился Леспар, стягивая через голову грязный кафтан, который когда-то был голубым, а теперь стал непонятного цвета, и кидая его Аньес - пожилой дородной матроне, которая у него совмещала обязанности кастелянши и ключницы. - Все мы сыны Создателя, и равно чувствуем голод. На двоих положи, а на третьего не надо. Я его в подземелье запер. Там и поест. Вместе с крысами.
- Сын мой, пристойны ли такие речи благородному рыцарю? - возмутился достойный отец. - Ужели сей раб Божий вел себя аки свин дикий, что ты с ним как с дикой свиньей обращаешься?
- Как хочу, так и обращаюсь, - отрезал гасконец. - Ты бы слышал, какими он оскорблениями меня осыпал, а я ведь его в прямом смысле от смерти спас. - Он потянулся, разминая затекшую спину и ноги. - Как я его прямо там не убил, не понимаю. По воле провидения, не иначе. Аньес! Тащи лохань, мыться буду.
- Слушаюсь, господин, - матрона неуклюже поклонилась, подобрала все грязное белье и отправилась за девушками.
- Неисповедимы пути Господни... - задумчиво протянул отец Бернуа, провожая взглядом жирный зад служанки. - Иногда посылает он нам знамения, но по скудоумию и недомыслию своему не видим их. Говоришь, в подземелье? Я поговорю с ним, пожалуй. Всякая душа нуждается в утешении.
- Попробуй, отче, - пожал плечами Леспар. - Если ты уговоришь его расстаться с деньгами в обмен на свободу, скажу тебе спасибо. Он мне, знаешь ли, даже слово чести не дал, и глядит волком, того и гляди убьет.
- Чадо, твои речи возмущают уши священнослужителя. Не вправе святой отец склонять к мирским прихотям людские души, ибо сказано в Писании, что пастырь стадо свое ведет на небеса, а не на луга земные... Ты лучше, чадо, пожертвуй во славу Господню. В часовне замковой свечей восковых не хватает.
Дверь отворилась, и слуги втащили огромную лохань, застеленную простыней, а служанки возле камина начали наполнять ведра горячей водой из огромных чанов, висящих над очагом.
- Пожертвую, - пообещал Бертран, который по случаю приезда домой пребывал в благостном настроении. - После обеда. А сейчас искупаюсь.
После купания было вдвойне приятно облачиться во все чистое и свежее, пахнущее лавандой и сухими травами. Бертран растянулся на кровати, наслаждаясь давно забытыми ощущениями: мягкая постель, чистое тело, чистая одежда. Шелковая рубашка, привезенная из Венеции, приятно холодила кожу; здесь, в теплой спальне, это было даже приятно, но в Малом зале в одной рубашке долго не высидишь, нужна еще и куртка.
В комнате было тепло и тихо. Потрескивали свечи, гудел камин... Кровь Христова! Почему он никак не может успокоиться?
"Никогда Монморены не будут знаться с английскими свиньями, паршивый ублюдок!" - эти слова преследовали Бертрана всю дорогу. Даже сейчас, в тишине дома, в его ушах стоял этот вопль и обжигал стыдом щеки. Надо было ударить этого бешеного рыцаришку, как собаку, сломать ему нос, ребра... Но он не смог. Так и остался стоять. И это злило его больше всего.
Знал ли Монморен о том, что славный сеньор де Леспар сомневается в своем благородном происхождении? Знал ли он об изменах матери и о презрении отца? Знал ли он, как больно смотреть на портреты рыцарей из древнего рода Леспаров, и не находить с собой сходства? Знал ли он, как тяжело терпеть взгляд отца и молчать, молчать, молчать все это время, и каждый день прислушиваться к шепоткам за спиной, ожидая самого ужасного на свете слова - "бастард"?
Бертран тряхнул головой, стремясь избавиться от наваждения. Конечно, француз не мог этого знать. Этого не знает никто. Надо побыстрее избавиться от этого бешеного овернца, и покой снова вернется к нему.
Катрин. Катрин всегда умела успокоить его. Он отворил дверь и попросил мальчика-слугу привести Катрин, а затем присел на стул, прислушиваясь к своему сердцу, которое стало биться чуть чаще.
Если бы Катрин была благородной, она бы непременно стала его прекрасной дамой, в ее честь устраивались бы турниры, и он бы ломал копья о щиты других рыцарей, стремясь получить ее расположение. Но она была всего лишь дочерью белошвейки, которая обшивала его сенешаля[2] Рабле в далеком Леспаре, его родовом замке, который он ненавидел с детства.
Он помнил тот дождливый апрель и серый, сырой день, когда кони месили черную землю и красную глину, а она подбежала к ним, подбирая юбки, и протянула господам кувшин с вином. Он, хотя и очень устал, заметил ее яркие рыжие волосы, скрытые грязным чепцом, и милое личико. Другой бы на его месте затащил девку к себе в покои, но Бертран ненавидел принуждать женщин. Она пришла к нему сама...
Тихий стук - и вот Катрин вошла и улыбнулась. Выглядела неважно - то ли устала, то ли волновалась.
- Здравствуй. Ждала меня?
Скажи, что ждала! Пожалуйста!
- Мы четвертого дни еще... Как только узнали... И вот мой господин тут. Ну конечно, ждала...
- Подойди ко мне, - повелел он.
Она подошла, шурша подолом платья. Он обнял ее и уткнулся лицом между ее грудей, вдыхая запах и пьянея от него, а она запрокинула голову и улыбнулась - отрешенно и слабо, той улыбкой, которую он так любил. Ее руки теребили его еще влажные волосы, гладили щеки, плечи - везде, куда она могла дотянуться. Он снова ощутил, что любим, и это наполняло его счастьем - счастьем куда более полным, чем удовольствие от плотских утех.
- Я привез тебе красивые платья, - сказал он наконец и посмотрел ей в глаза. - Темно-лиловый цвет, твой любимый.
- Как васильки.
- Да, как васильки. - Он хотел сказать "ты - мой любимый василек", но что-то его удержало. Кровь Христова, неужели даже в такую минуту, даже с ней, он не может быть сам собой?
- Аньес ругала меня, - она по-прежнему теребила его волосы. - Ей не нравится, что вы мне дали мягкие башмаки, она говорила, что по замку сподручнее ходить в деревянных.
- Она просто завидует. Не обращай внимания. Ты ведь ходила в мягких?
- Да.
- Правильно. Твои ножки не заслуживают грубых подошв. - Он ласково потрепал ее по коленке. - Мне нравится, когда ты мягкая, и мне не нравится грубая кожа. Ты ведь хочешь мне угодить?
Вместо ответа она покраснела и отвернулась - не из стыда, а из кокетства, и было понятно, что она вовсе не против.
- Что еще она тебе говорила?
- Всякое, - она вздохнула. - Как только вы уехали, я осталась здесь одна... Они... Многие насмехались надо мной.
Бертрану нахмурился. Ему до сих пор не приходило в голову, что в его отсутствие ей могло быть несладко, а ведь скорее всего так и было.
- Если они обидели тебя, им придется плохо, - пообещал он. - Скажи, кто тебя оскорблял? Тебе давали есть, пить, одежды впрок?
- Это просто насмешки, - она грустно покачала головой. - Люди не злые, просто им
завидно, что кому-то другому лучше. И это... все в прошлом. Меня больше...
Она вдруг замолчала.
- Говори, - приказал он. - Все говори.
- Мне... Я теперь в церкву ходить не могу. Люди тычут пальцем и говорят "господская шлюха". Отец Бернуа исповедовал, за что ему Господь милостивый непременно зачтет, но отец Филипп... Он ничего не сказал, но и не вступился за меня, когда я в воскресенье на мессу хотела пойти, а крестьянки там меня погнали.
"Отец Филипп" - это Филипп де Лурье, настоятель аббатства святого Винсента и приходской церкви неподалеку. Когда-то давно дед Бертрана пожаловал аббатству землевладение в аренду. Сеньоры Леспар были богаты и не требовали от монастыря уплаты податей в обмен на услуги церковные, но нынешний настоятель, костлявый проныра Лурье, вел себя так, будто был самим архиепископом Реймсским. Пожалуй, стоит ему напомнить, что без земли Эстей его аббатство давно бы разорилось. Уже не говоря о праве проезда по дорогам и двум мостам.
- В церковь ты ходить будешь, - пообещал он. - Послезавтра воскресенье, и мы пойдем туда вместе. Я поговорю с отцом Филиппом.
Катрин кивнула и отошла от него.
- Я без вас - ничто, господин, - грустно промолвила она. Она смотрела как-то странно: будто хотела что-то сказать, но не осмеливалась. - Когда вы меня бросите, я не выживу...
- Не говори ерунды, - бросил он. - Я обещаю: если вдруг я тебя разлюблю, я тебя пристрою. Пока я здесь хозяин, тебя никто не тронет. Ты веришь мне?
- Господин...
Рыжие волосы Катрин завивались смешными завитками, и Бертрану захотелось поиграть с ними, но, как только он протянул руку, она вздрогнула и отступила на шаг. Это не было на нее похоже. Бертран нахмурился.
- Что с тобой?
Ее что-то мучило. Пальцы теребили края фартука, плечи дрожали. Может быть, пока его не было, девка нашла себе другого? Наверняка так и есть. Рыжая, полногрудая, в самом соку, парни свистят, когда видят ее. То ли ревность, то ли обида, то ли злость больно кольнули его, и он сжал кулаки. Любит он ее, что ли? Ну и дурак, если так. Пора бы привыкнуть, что у него отбирается все, что он любит.
- Господин, - Катрин кусала губы и не поднимала глаз. - Я понесла... К Пасхе ожидаю... Пожалуйста, господин... Не отсылайте меня. Я умру, если не буду вас видеть. - И тут она расплакалась.
Злость схлынула, сменившись непониманием, а потом пришла радость. Наконец-то!
Катрин не была невинной, когда он ее встретил - она успела два года побыть замужем, прежде чем ее муж, погонщик замковых мулов, упал в колодец прошлой весной, но детей у нее не было, и иногда это его беспокоило. Пять лет назад его жена умерла при родах, и ребенок, его сын, вскоре отправился вслед за матерью. С тех пор он боялся, что он, бастард, проклят, и не видать ему своих детей. Но теперь все по-другому!
- Глупая, - он крепко-крепко ее обнял и погладил по голове. - Это же радость Божья... Вытри слезы! Пойдем, Катрин, выпьем со мной!
Он потащил ее к столу и налил ей полный кубок вина, а потом и себе, и выпил одним залпом. Она улыбнулась и утерлась фартуком.
- Родишь сына - к себе возьму, - постановил он. - Дочку родишь... Тоже возьму. Она будет как ты.
Он поцеловал ее пахнущие вином и травами губы.
- Беленькая будет, ладная и пригожая. Хорошо ведь, Катрин?
Он подхватил ее на руки и начал целовать - в губы, в мокрые щеки, в лоб, в шею.
Не жена она, но ведь как хорошо!..
Вскоре после того, как одуревшего от усталости и головной боли Арно бросили в подземелье и наконец оставили одного, за тяжелой дверью снова послышалась возня и голоса. Он готов был увидеть хозяина замка, и, пока звенели ключи, в голове пленника успело пронестись несколько вариантов разговора. Но, когда дверь отворилась, на пороге возникла округлая внушительная фигура, облаченная в сутану, а вовсе не высокий силуэт сеньора де Леспар. Арно почувствовал некоторое разочарование: в груди кипела злость, отчаянно требовавшая выхода. Священник посветил в его сторону факелом, пытаясь, должно быть, рассмотреть пленника.
Граф, в свою очередь, окинул его пытливым взглядом. В голове мелькнула мысль: возможно, этот человек будет принимать мою последнюю исповедь. Следующей мыслью было: "И, клянусь распятием, мне бы этого не хотелось".
Надо сказать, что святой отец мало соответствовал понятиям Монморена о святости. Пухлые щеки, в которых утонули щелочки лукавых глаз, занимали добрую половину лица, а красные пятна, похожие на бабочек, свидетельствовали о пристрастии к вину; о величине же брюха и вовсе говорить не приходилось - одним словом, достойный образец воздержания. "Что ж, - подумал Монморен, - так оно и должно быть. Сначала цвет рыцарства Франции терпит поражение от кучки англичан. Потом я попадаю в плен. Теперь все идет к тому, что я сдохну в этом вонючем подземелье, и, если такой толстый гасконский боров будет меня исповедовать и соборовать… Это будет завершение, достойное начала".
- Святой отец? – Арно слишком устал, чтобы придать голосу хоть какие-то интонации.
- Благословен будь, сын мой. Как твое благородное имя?
- Я Арно де Монморен. Что вам угодно, отче?
- Я подумал, что ты хочешь исповедоваться. Вряд ли у тебя была такая возможность в последнее время.
Арно подумал, что исповедоваться, наверное, было бы не худо. Только мысли путались. И голова горела. И исповедник рожей не вышел.
- Я слишком устал, отче.
- Ну как знаешь, сын мой, как знаешь… - голос священника звучал откуда-то издалека, свет факела странно расплывался, а обращение "сын мой" отчего-то бесило. Перед глазами плавали цветные точки, красные и черные, в глотке пересохло – а ведь он пил совсем недавно.
...Что там говорит этот поп? Проповедует?
- ...Истинно, сын мой, гнев есть смертный грех, како же и гордыня. А еще тяжек грех жадности. От чего не желаешь ты миром решить дело промеж тобой и благородным Бертраном? Разве пристало тебе так держаться за земные блага? Это же тлен и прах. Дай благородному Бертрану слово, что ты не сбежишь, пошли жене своей и детям малым весточку. Заплати выкуп, достойный его и тебя.
Арно хотел было выругаться, но рука сама взлетела вверх, и пальцы стиснули жирную шею. Хорошо стиснули, крепко. Жаль только, что это шея попа, а не его хозяина; Арно очень отчетливо, будто наяву, увидел, как почернеет холеное лицо, а наглые глаза остекленеют и полезут из орбит. Видение было настолько ярким, что Монморен даже испугался.
- Ты, - голос был непривычно хриплым, то ли от холода, то ли от жажды, то ли от бешенства. – Ты! Пойди и скажи тому, кто тебя послал, что никогда, слышишь, никогда он не получит от меня даже ломаного гроша, клянусь распятием! - Рука Арно разжалась, и он в бессилии рухнул на солому.
Тогда, после битвы, перекошенная рожа барона д'Алегра показалась Бертрану подобострастной и весьма неприятной, но сейчас, увидев француза в чистой одежде, причесанного и побритого, Бертран подумал, что, наверное, первое впечатление было обманчиво. Арман де Турсель д'Алегр внешность имел дородную и представительную, и чем-то напоминал изображения Людовика Святого в книге о крестовых походах. Кроме того, во время их двухнедельного путешествия он проявил похвальную выдержку и спокойствие, что Бертран не мог не оценить.
Другой же его пленник, юный виконт де Равель, был бледен - может, от страха, может, от горя, может, от того и другого. Огромные черные глаза с поволокой, которые больше пошли бы девице, были обведены серыми кругами. Похоже, Пуатье была его первой битвой.
Леспар завел отвлеченный разговор о поэзии, о погоде, о вине, и между делом уговаривал попробовать понемногу от каждого блюда; ему хотелось, чтобы французы почувствовали себя гостями, а не пленными - отчасти от врожденного гостеприимства, которое было в крови у каждого южанина, отчасти помня, зачем ему понадобилось брать в плен именно овернцев.
К разговору он не готовился - да и как можно готовиться к тому, чего сам не знаешь? - но решил начать с д'Алегра, тем более, что Равель к концу обеда превратился в аллегорию страдания и усталости. Он распорядился отвести юношу в отведенные для пленников покои, а себе и д'Алегру принести еще вина. Когда они остались одни, барон, понизив голос, завел разговор о цене своей свободы.
- Мы теперь одни, граф, и я хотел бы обсудить деликатную тему выкупа. Мы, помнится, сошлись на восьми тысячах ливров, но теперь я понимаю, что переоценил свою платежеспособность, в чем искренне прошу у вас прощения.
Он не юлил и не заискивал, а говорил спокойно и уверенно, словно бы речь шла о мелкой проблеме, а не о его собственной жизни и свободе.
- Поразмыслив хорошенько, я остановился на сумме, равной пяти тысячам ливров или около того.
Не успел Бертран что-то ответить, как со стороны кухни послышалась возня, а затем раздалось противное женское причитание - должно быть, Аньес или еще кто-то из женщин. В проходе показался брат Бернуа, лицо его было белым, как снег. Одной рукой он беспрестанно крестился, второй - потирал шею. Задержавшись на секунду в дверном проеме, он горестно вздохнул и прошествовал дальше. Что его так напугало и откуда он шел? Неужто и впрямь решил исповедовать того бешеного овернца? Похоже на то. Тогда хорошо, что вообще жив остался.
- Я благодарю вас за искренность, барон, - промолвил Бертран. - Не все проявляют подобную рассудительность, чем и губят себя.
- Вы про графа Монморена? - догадался д'Алегр.
- Совершенно верно.
- Он всегда был несколько... Поэты бы сказали, что он отличается крутым и непримиримым нравом, - нашелся рыцарь. - Однако его поведение удивило даже меня. Его оскорбления в ваш адрес...
- Не будем об этом, - прервал его Бертран, которому были неприятны эти воспоминания. - Я не морил его голодом и обращался как мог сносно, и хватит с него. Вы сказали пять тысяч - что ж, остановимся на этом. Итак, пять тысяч ливров это сто тысяч грошей[3]. Сто тысяч грошей весят... - Бертран посчитал в уме, - ...три миллиона каратов, что дает нам около миллиона каратов чистого серебра. Не знаю, как у вас в Клермон-Ферране, а у нас в Бордо за одну унцию золота сейчас дают от одиннадцати до тринадцати унций серебра. Возьмем двенадцать для справедливости; получается... получается восемьдесят три тысячи с остатком каратов золота. Остается договориться о монетах. Я предпочел бы дукаты, но согласен и на франки.
- Дукаты мне достать сложнее, - лоб д'Алегра покрылся морщинами от напряжения. Было видно, что складывать суммы он мог с трудом.
- Хорошо, франки. Там золота меньше, чем в дукатах, но разница столь мала, что я согласен считать их чистыми. Каждый франк весит сорок карат, а всего нужно восемьдесят три тысячи, значит... Получается две тысячи семьдесят пять франков. Округлим до двух тысяч.
- Согласен, - с облегчением выдохнул д'Алегр и поднял кубок: - Давайте выпьем за мою скорую свободу!
Они выпили, и француз продолжил:
- Я так и думал, что вы не будете торговаться. Пока мы ехали сюда, я успел рассмотреть ваши земли - по крайней мере те, что лежали у дороги, но этого мне хватило, чтобы понять, что у вас богатое владение и хороший сенешаль.
- Это так, - просто сказал Бертран. - Я умею превращать в ливры почти все, что попадает мне в руки.
- Сочувствую вам. Выкуп порой весит больше, чем сам пленник, даже в доспехах, - криво усмехнулся барон.
- Вы меряете все на вес. Но ведь, если ты хочешь получить шкуру, ее можно не только купить, но и выменять на что-то не менее ценное. Что, собственно, я вам и предлагаю.
- Как интересно. Вы хотите что-то обменять на пять тысяч ливров?
Недоумение, отразившееся на его лице, сделало его забавным, и Бертран невольно улыбнулся.
- Точнее сказать, я хочу кое-что обменять на недостающие три тысячи.
Арман де Турсель д'Алегр поставил чашу с вином на стол и от души расхохотался.
- Знатно вы меня уделали, клянусь святой Троицей! Так чего же вы хотите?
"Хочу срубить дуб, который, падая, подкосит всю рощицу", - подумал про себя Бертран. Картина живо нарисовалась в его воображении, и он поспешно скрыл улыбку. Но, действительно, чего же он желает? И как построить разговор? Ни на один вопрос ответа у него не было, и он решил начать с главного.
- Будем говорить откровенно, барон. Я не знаю, сколько запросят за короля Иоанна, но предполагаю, что частично Франция будет расплачиваться земельными владениями - теми владениями, которые окружают Аквитанию. Арманьяк не перейдет английской короне, но есть еще Лимож, Перигор, Ангумуа, не говоря уже о Беарне.
- Да, - кивнул Турсель д'Алегр. - Граф де Фуа - кузен вашего достославного полководца Грайи, и, если и можно выбрать более дружественного соседа, то он подходит как нельзя лучше. Но причем тут Пюи-де-Дом? Моя земля далеко.
- Туда, куда смог добраться принц, заберется и король, - пожал плечами Леспар, намекая на недавние карательные экспедиции принца Эдуарда.
Д'Алегр помрачнел и уставился на камин. Бертран, не желая прерывать его размышления, уделил внимание жаркому из зайчатины, ожидая, пока барон сам примет решение.
- В то, что вся Овернь станет вассалом герцога Аквитанского, я не верю, - сказал он наконец. - Но Ангумуа и Лимож наши соседи, а моя мать учила меня не ссориться с соседями.
- Ваша мать была мудрая женщина, - заметил гасконец, обсасывая кость.
- Этого не отнять, - согласился д'Алегр. - Если бы не ее советы, я бы не собрал и половины суммы... Вы хотите наладить переписку между нашими замками, когда я вернусь домой? - прямо в лоб спросил он.
Бертран вспомнил темную комнату, запах хвои и морщинистое лицо архиепископа. "Старое, сильное, южное графство - вот что нам нужно".
- Пока большего не требуется, - осторожно ответил он.
Барон кивнул и оторвал себе еще один кусок зажаренного кабанчика.
- Это дальновидно. Будь мы в иных обстоятельствах, я бы еще засомневался, но сила на вашей стороне, и я вынужден уступить.
Д'Алегр нравился Леспару все больше и больше. Его речь, его манеры, хорошая выдержка - все располагало к ответной откровенности; у гасконца возникло странное желание выложить все французу начистоту, и лишь природная сдержанность не позволила ему исполнить свое намерение.
- И вы... пойдете на это?
Француз положил кусок мяса на блюдо и облизал пальцы.
- Идет война, граф, - спокойно сказал он. - И она не в нашу пользу. Мой отец и дед верно служили королям Франции, но тогда Франция была сильна и могущественна, а сейчас она терпит поражение за поражением. Мне нужно подумать о том, как защитить собственный дом.
- Но ведь это предательство.
- Нет. Предать можно кого-то, кому поклялся служить или с кем был дружен. А я всего лишь хочу посодействовать соседям.
- Я уверен, дофин бы возразил вам, - в тоне гасконца сквозило деланное равнодушие. - Он-то точно не желает никакого содействия... с такими соседями.
- Не имел высочайшей чести знать господина дофина, - слова прозвучали неожиданно резко. - Хотел было познакомиться с ним на поле боя близ небезызвестного вам города Пуатье, но Его Высочество слишком быстро оттуда убежали. Кроме того, я
вассал не его, а королевы Жанны. А королева Жанна, как добрая супруга, хочет того же, что и ее супруг. То есть всяческого с вами взаимодействия.
- Вы так действительно думаете? - задумчиво протянул Леспар.
- О чем? О том, что король Иоанн не желает ухудшать отношения с принцем Эдуардом? Уверен.
- Нет, о том, что... Ну, что нужно помогать соседям, потому что так велит король и королева.
- Неважно, как я на самом деле думаю, - серьезно сказал д'Алегр. - Важно то, что те же слова я повторю любому проныре, которому вдруг понадобится узнать подоплеку моих действий... И еще я ему скажу, что все мы в руках Господа, и все сущее происходит по его воле, - он перекрестился. - Граф, у вас в замке есть капеллан? Я хотел бы исповедоваться.
Толстая серая крыса осторожно высунула свой любопытный нос из щели между полом и стеной. Навострила уши, прислушалась. Человек в камере был, несомненно, еще жив,
но признаков враждебности не проявлял. Крыса, тем не менее, не спешила вылезать из щели, высовываться из спасительной темноты угла на тусклый свет тюремной камеры. Это была опытная тюремная крыса, может, не столь упитанная, как ее амбарные и кухонные сородичи, но такая же хитрая. За свою жизнь, проведенную в подземельях благородного графа де Леспар (впрочем, крыса была уверена, что именно она является законной владелицей этой части темниц, верным вассалом хозяина замка Эско), она успела усвоить главное: или ты, или тебя. Поэтому заключенные, предшественники нынешнего обитателя камеры, были источником и пищи, и опасности. Те, кого приносили сюда снизу (они характерно пахли кровью), безнаказанно позволяли отъесть себе нос, или палец, или еще что-нибудь. Те, кто был ловок и силен, спустя некоторое время пытались пополнить свой скудный рацион за счет сородичей крысы. Тот, кто сидел здесь теперь, пах кровью и слабостью, но безупречный инстинкт много повидавшей хищницы подсказывал крысе, что Арно де Монморен относится не к первым, а ко вторым, поэтому, подождав немного, она решила попытать счастья в другом месте.
По крайней мере, так думалось Арно. Он не видел блестящих глазок-бусинок, но слышал шорох, к которому, как и к стуку падающих с сырого потолка капель, успел привыкнуть. Ему было жарко, хотя явно не должно было быть, и стены темницы время от времени начинали расплываться перед глазами. В такие минуты Арно казалось, что он, наверное, погиб там, при Пуатье, и теперь находится в аду или в чистилище. Однако воспоминания о том, что было после битвы, о пути на юг, о позоре, о ноющих от веревок руках, были хоть и обрывочными, но яркими, как лихорадочный бред. И Арно хотелось, чтобы это было бредом - все, начиная с нелепейшего поражения от горстки англичан до этой отвратительной тюрьмы. Он бы продал душу дьяволу, чтобы проснуться с утра на поле под Пуатье и узнать о победе – победе короля Иоанна! Но день сменялся днем, и наутро его встречал все тот же сырой потолок и скудный свет сверху. И тогда он думал: скорее бы. Скорее бы всему пришел конец.
Проклятье! Он думал, что раны и дорога доконают его, когда его, как мула, тащили на веревках по грязи, но его душа упорно не желала оставлять бренное тело, несмотря на лихорадку. А хуже всего то, что с каждым днем все меньше и меньше хотелось отправляться на тот свет, ведь одно дело - умереть в битве, когда кровь кипит от яростной радости, и совсем другое – медленно погибать в темнице, загнивая от сырости, дурной пищи и ран. Арно знал, что люди могут жить в таких клетках десятилетиями: в Монморене тоже была темница, где некоторые узники перешли молодом графу по наследству от отца. Никто не помнил, в чем заключалось преступление иных заключенных, уже почти потерявших человеческий разум и облик. При мысли о том, что и он превратится в одну из этих теней, забывших, что такое солнечный свет, Арно хотелось выть по-волчьи, и только смертный ужас удерживал его от того, чтобы разбить себе голову об стену.
Луч солнца проник в камеру и ярко осветил толстую дверь с зарешеченным окошком. Арно прикрыл глаза, надеясь заснуть, чтобы не хотеть есть так сильно. Он плохо спал в последнее время: от жара приходили странные кошмары-воспоминания, более яркие, чем сама жизнь, полные красок, света и бешенства.
...Ветер весело развивает знамена, играющие тысячами цветов, нестерпимо блещут на солнце доспехи, звонко поют трубы и радостно ржут кони. Весело, яростно бьется сердце юного Арно, стоящего под славным стягом Монморенов рядом с отцом.
В этот великий день славный король Франции Филипп VI даст наконец бой своему дерзкому кузену Эдуарду Английскому, в великой наглости осмелившемуся требовать себе – ни много ни мало – корону Франции. С гордостью смотрит Арно на множество закованных в латы благородных рыцарей. Кто, глядя на них, осмелится предположить, что это блестящее войско проиграет? Душа его пела в ожидании славной воинской потехи не меньше, чем в ожидании победы, и даже больше, ведь поражение англичан было неминуемо, и Арно беспокоился лишь о том, что Монморены не завоюют славы на поле брани... А когда славные рыцари оказались втоптаны в грязь, когда самое горделивое воинство христианского мира познало тяжесть поражения, когда Арно возвратился в Монморен с едва половиной воинов, оставив своего отца под знаменитой (теперь!) деревушкой Креси, - тогда новый граф Монморен думал, что пережил худший день своей жизни. Спустя несколько лет он понял, что ошибался.
Это был отряд английских наемников, вырвавшихся из северной Бретани. Там вечно воевали – ведь у английского короля, коль скоро он именовал себя королем Франции, был и собственный герцог бретонский, и находилось немало желающих встать на сторону короля Эдуарда. Кто был командиром именно этих бригандов[4], Арно не знал, да ему и не было до этого дела. Знал он только то, что однажды вооруженные воины подошли к стенам его замка. Молодому сеньору удалось укрыться за неприступными стенами, а его мужикам - нет. Оттуда Арно в бессильной ярости смотрел, как солдаты жгут дома и посевы, убивают крестьян, крушат, ломают, рушат все, что попадается под руку. Бриганды ушли быстро, и вскоре до ушей Арно донеслась весть о том, что они были разбиты, рассеяны и частично перевешаны славным графом д'Арманьяком. Этот суровый воин не брал пленных, и юный властитель Монморена горячо одобрял его методы.
К сожалению, кара, постигшая разбойников, насытила гнев Арно, но не восстановила благополучия его крестьян. Следующий год выдался неурожайным, к тому же из-за войны постоянно повышали налоги. Граф де Монморен с прискорбием обнаружил, что его добрые поселяне вовсе не так добры, как бы ему хотелось и не особенно жаждут платить причитающееся ему по праву. Жан, молочный брат Арно и сенешаль замка, доносил, что по деревням поговаривают, что сеньор должен защищать своих крестьян от бригандов и прочих воров, а не отсиживаться в своем замке, а раз не защищает, то с какой стати дерет мостовой сбор, подымную и еще какую-то там подать? Арно поначалу взъярился от такой наглости неблагодарных мужиков, но потом, поразмыслив, был вынужден признать их правоту. Он не был ничем обязан этим низким людям, и все же мысль о том, что он, их законный господин, не может их защитить от разбойников и вынужден смотреть, как их убивают, была невыносима. Быть может, поэтому Арно не особенно усердствовал с взысканием податей, а казнил только особо упорных. Потому что - ну что взять с мужика? Мужик туп и неучен. Вот кого следовало бы повесить, так это английских собак и особенно их прихвостней из числа гасконцев!
Бессильная ярость стучала в виски Монморена. В те времена Арно не раз и не два вспоминал добрым словом графа Арманьяка. Первый лейтенант короля и самый знатный
сеньор Юга был суров, но справедлив - всех убивал на месте. Никаких пленных. А что они хотели? Грабят, терзают людей, не способных себя защитить, а если вдруг их схватят, то вскоре отпускают за выкуп, собранный наверняка на средства от грабежей. Так война никогда не прекратится, и крестьяне вовсе не будут подати платить – нечем. Где взять зерно, шерсть, мясо, когда каждый год приходят англичане и грабят?
И теперь этот Леспар, который даже на вид напоминает не француза, а проклятого англичанина, требует денег от Арно. А откуда их взять? Мужики, вместо того, чтобы дать Жану и графине Аглае денег на выкуп своего законного господина,
скорее возьмутся за вилы. Отписать замок? Еще чего! Пустить по миру графиню Аглаю с малолетним Жоффруа?! Не бывать тому! Не бывать.
Гнев слегка приободрил Арно. Пусть к нему опять придет этот толстый замковый капеллан, в котором благочестия не больше, чем в коте, обожравшемся украденной сметаны, пускай попробует его снова увещевать – Арно ему все выложит.
[1] Особый щиток для защиты головы коня. Обычно на нем были вышиты геральдические символы всадника.
[2] То же, что и управляющий.
[3] Гроши - серебряные монеты. В те времена они были низкопробными, то есть, содержание cеребра в них было меньше пятидесяти процентов.
[4] Так называли на юге свободные разбойничьи отряды.
