Моя проза
Счастливый вечер
22 Августа 2006, 19:31
Я включаю плеер. На рэндоме выбирается мелодия, которую я когда-то скачала, прослушала один раз и больше она мне не попадалась. На фоне играет не разберешь какой инструмент, шепелявит винил, низкий битрейт – и неожиданно резкий юный голос, голос, который я с трудом узнала.
Ожило.
Сначала мне казалось: шум волн, истеричные крики чаек, жара, море чистого лазоревого цвета, едва успокоившася после вчерашнего сражения гавань. Нос галеры смотрит на порт – и впереди мачты, много мачт, убранные паруса, ветер доносит то пьяную ругань, то хриплое пение.
Тонкие руки с загрубевшей кожей – такие руки надо лелеять, носить перчатки, обмазывать дорогими дурнопахнущми мазями – легли на сетку снастей. Солнце приобрело медный оттенок, ведь скоро закат, и оно снова сядет за ровный лазоревый горизонт, но прежде красные полосы прорежут острые волны.
- Матросы сегодня снова пели эту старую пиратскую песню.
- У многих нет другого дома, кроме моря. Это их страна и их песни.
- Меня не отпускает ощущение, что я где-то уже ее слышал.
- Возможно. Это очень старая песня.
Карие глаза смотрят на порт, а не на собеседника. Она одела чистую рубашку и юбку, а сверху что-то вроде двустороннего сарафана. Он шмыгнул носом.
- А ваша страна – тоже море, госпожа?
- Нет, – покачала она головой. – Я очень люблю море, но оно никогда не считало меня своей, к сожалению. Моя страна лежит за сотни лиг отсюда, к северо-востоку, за горами и землями итальянцев.
- А какая она, ваша страна?
Она улыбнулась странно, отчужденно, еще немного поиграла с сетью... и запела.
Сярэ, сярэ-албастре
Каде, каде пе пемынт,
Арде стяуа ноастрэ,
Арде, арде луминынд!
Он опешил. Временами она казалась ему каменным изваянием – не улыбалась, не шутила, не ненавидела, не повышала голос. Как-то она сказала, что оставила свои чувства в прошлом – так почему же сейчас она смотрит прямо на него, мальчишку, и поет все громче и громче на языке, который он не понимает?
Сярэ, сярэ-албастрэ, ту ешть тайна ноастрэ, тайна де дор.
Окьюл стелей арде, арде, арде стрэлучитор.
Сярэ, сярэ-албастрэ, ту ешть тайна ноастрэ, тайна де дор.
Окьюл стелей арде, арде, арде стрэлучитор.
А разве был тот мальчишка?
О да, был – она прикоснулась к его лицу двумя пальцами, только за его спиной уже не душная гавань, а холодные камни полузаброшенного монастыря.
Суе, суе Стя Поларэ кыт май сус –
Азь ной ын албастрэ сярэ ам ажунс.
Суе, суе Стя Поларэ кыт май сус –
Азь ной ын албастрэ сярэ ам ажунс.
Кружится, кружится юбка, то ли цыганская, то ли просто крестьянская – не разберешь, главное, что она кружится, и на груди подпрыгивают бусы, а вокруг, сколько хватает глаз – огромная, выжженная степь.
Теперь солдаты услышали ее и начали подпевать – не те южане, пришедшие с генералом от инфантерии, будь он неладен, а местные, с непонятным выговором, которые в любую погоду носят сапоги с широкими ботфортами и часто бранятся в пышные усы. Поют, хлопают в ладоши в такт, словно обычные крестьяне. Да они и есть крестьяне, вспомнил он. Всего два месяца назад они покинули свои села и горные мазанки. Странно, они подпевают, стало быть, знают язык, но он мог бы поклясться, что она не из этих мест.
...Мысль куда-то оборвалась, потому что теперь ее голос напоминал сладкий мед. Как можно так петь – чтобы звон раздавался и в его груди?...
Сэ плутим департе
Май ын ларг, департе-ын ларг.
Тынэр пынэ-ла моартэ –
Дорул н-а май фи прибяг!
Сярэ, сярэ-албастрэ, ту ешть тайна ноастрэ, тайна де дор.
Окьюл стелей арде, арде, арде стрэлучитор.
О чем она поет? О своей далекой стране? О чайках над волной, о шуме грозы в летнюю ночь? Об обмане, о радости? Он не знал, но она пела и танцевала так самозабвенно, словно пытаясь что-то ему рассказать.
...А может, это и был ответ. Как еще рассказать о стране, как не спеть любимую песню, не станцевать ярко и радостно, не спотыкаясь на выученных па, не теребя заезженные ноты торжественного гимна?
Сярэ, сярэ-албастрэ, ту ешть тайна ноастрэ, тайна де дор.
Окьюл стелей арде, арде, арде стрэлучитор.
Она поет полной грудью, почти с надрывом, почти задыхаясь в резвом ритме и все же не сбиваясь, находя второе дыхание в странной гармонии.
Суе, суе Стя Поларэ кыт май сус –
Азь ной ын албастрэ сярэ ам ажунс.
Суе, суе Стя Поларэ кыт май сус –
Азь ной ын албастрэ сярэ ам ажунс.
Поют хором, встали вокруг на одно колено, хлопают, а она ходит, горделиво поводя плечами, звенят монисто на поясе, пестрая юбка подметает желтый твердый песок. Ходит, ходит, то к одному подойдет, то к другому, обнимет и оттолкнет, поманит и отвергнет, дразнит, дразнит, дразнит.
Теперь он понял, что она пела для него.
...
А дальше все было совсем не так.
Дальше была поздняя осень и запотевшие стекла охотничьего домика.
Доктор приказал терпеть, и он будет терпеть, он же мужчина, и скорее откусит себе язык, чем позволит себе кричать.
...Но боль оказалась такой обжигающе-терпкой, что его сил не хватило. Свободной рукой он ухватил бокал с вином и залпом выпил. На пару мгновений он не помнил о боли и разрываемой плоти, а только о горьком яде вина.
Надо что-то сделать, сейчас он закричит, а они все – все, все – смотрят на него, они видят в нем всего лишь мальчишку, но он не может, теперь уже не может позволить себе играть в игры.
- Пой же, Марья! – успел выкрикнуть он, пока боль не началась снова. – Пой, черт тебя дери...
Княжна Марья, с перекошенным, зеленым лицом отняла платочек от губ и глянула на него с невыразимым страданием – то ли его жалела, то ли себя.
- Пой, тебе говорят! – приказ сорвался в хрип, плохо, так он сорвет себе связки.
- Вышла я, вышла... – попробовала Марья, вышло жалко и пискляво, она закашлялась и залилась слезами.
Сейчас император не выдержит и закричит. Ну и пусть бы его, пусть кричит, что за глупое, столь дорого обходящееся упрямство?
- Марья... – он осекся и зажмурил глаза.
Невыносимая, давящая тишина накрыла жаркой волной, и стало так его жалко, а сердце замерло... и ухнуло вниз, и прежде чем она смогла сама себя одернуть, она уже запела.
Сярэ, сярэ-албастре
Каде, каде пе пемынт,
Арде стяуа ноастрэ,
Арде, арде луминынд!
Огромные голубые глаза, до краев наполненные детской наивностью. Слава Богу, в них было только безграничное удивление, и не было больше страха. Как нужно много, чтобы отвоевать у вечности пару мгновений, и как мало одновременно.
...Молодец доктор, он не прервал свое занятие.
Сярэ, сярэ-албастрэ, ту ешть тайна ноастрэ, тайна де дор.
Окьюл стелей арде, арде, арде стрэлучитор.
Сярэ, сярэ-албастрэ, ту ешть тайна ноастрэ, тайна де дор.
Окьюл стелей арде, арде, арде стрэлучитор.
Кто-то отводил взгляд, кого-то рвало, дамы отводили взгляд – он не винил их. Ему было не до них. Она пела и она танцевала. Его каменная статуя.
Суе, суе Стя Поларэ кыт май сус –
Азь ной ын албастрэ сярэ ам ажунс.
Суе, суе Стя Поларэ кыт май сус –
Азь ной ын албастрэ сярэ ам ажунс.
Она обходила придворных, кокетливо поводя плечами, и все глаза следили за ней, кто-то даже начал подпевать на свой лад – и сбивался, не зная слов.
Сэ плутим департе
Май ын ларг, департе-ын ларг.
Тынэр пынэ-ла моартэ –
Дорул н-а май фи прибяг!
Сярэ, сярэ-албастрэ, ту ешть тайна ноастрэ, тайна де дор.
Окьюл стелей арде, арде, арде стрэлучитор.
О чем она поет? О своей далекой стране? О чайках над волной, о шуме грозы в летнюю ночь? Об обмане, о радости? Он не знал, но она пела и танцевала так самозабвенно, словно пытаясь что-то ему рассказать – и пусть, он будет слушать ее и будет пытаться найти ответ, а о боли можно забыть и не замечать, теперь он знал, что маэстро Феллини был прав.
Он раскрывал рот, чтобы закричать – и она повышала голос, снова возвращая его дыхание. Она пела, пела, каждой клеточкой чувствуя его боль, превращая его крик в мелодию, в громкий, задыхающийся от гнева жесткий пульсирующий ритм. Он не кричал – он пел, ее губами, ее голосом, ее грудью, головой, руками, ногами, выпивая это сумасшедшее, истеричное веселье на краю времени и пространства.
Сярэ, сярэ-албастрэ, ту ешть тайна ноастрэ, тайна де дор.
Окьюл стелей арде, арде, арде стрэлучитор.
Она поет полной грудью, почти с надрывом, почти задыхаясь в резвом ритме и все же не сбиваясь, находя второе дыхание в странной гармонии.
Суе, суе Стя Поларэ кыт май сус –
Азь ной ын албастрэ сярэ ам ажунс.
Суе, суе Стя Поларэ кыт май сус –
Азь ной ын албастрэ сярэ ам ажунс.
Он пел, а она кричала, тщательно выговаривая каждое слово, следя за каждой нотой и каждой интонацией, каждым движением рук, каждым головокружительными полукружием танца, не заботясь уже о приличиях, желая только одного – чтобы каждый звук был подобен жизни.
Вдруг она вскочила на стол и медленно, четко отбивая ритм каблуками, пошла прямо к нему, смотря прямо в голубые глаза, и краем сознания он успел подумать, что также работает гипносис – когда ты не можешь, физически не можешь оторвать взгляда от другого человека. И правильно. Сейчас в этом человеке пульсировала его жизнь, а вовсе не в цепких холодных инструментах доктора...
Сярэ, сярэ-албастре
Каде, каде пе пемынт,
Арде стяуа ноастрэ,
Арде, арде луминынд!
Сярэ, сярэ-албастрэ, ту ешть тайна ноастрэ, тайна де дор.
Окьюл стелей арде, арде, арде стрэлучитор.
Сярэ, сярэ-албастрэ, ту ешть тайна ноастрэ, тайна де дор.
Окьюл стелей арде, арде, арде стрэлучитор.
Он все слушал и слушал, разделяя это единое на двоих безумие, забыв о боли, крови, дурманящем аромате тинктур и разбросанной по столу корпии, а она все пела и пела, уже зная, что больше она никому не споет свою любимую песню, а быть может, и вовсе никогда больше не будет петь, потому что есть вершины, выше которых только небеса, и остается только падать и падать, но – потом, а сейчас бегом к самому пику, и уже все равно, что будет потом – смерть или просто оглушающая тишина.
Суе, суе Стя Поларэ кыт май сус –
Азь ной ын албастрэ сярэ ам ажунс.
Суе, суе Стя Поларэ кыт май сус –
Азь ной ын албастрэ сярэ ам ажунс.
Последнее, что он успел подумать, было: “Создатель, благодарю Тебя за жизнь свою и за счастие, мне Тобой дарованное...” Дальше наступила темнота.
